Зима водит лабиринтами узких, протоптанных сквозь сугробы тропинок, пытаясь закружить голову, зачаровать; даже при этом двадцатиградусном минусе на голову то тут, то там вдруг капнет капля, растопленная солнцем, и сразу становится ясно, что силы ее на исходе. Руки мерзнут даже в варежках, даже свернутые в кулачки — отогреваешься дыханием, а махровые рукавички даже после многих стирок пахнут лошадьми и свежим сеном. А снег скрипит так, что сводит зубы. Что и говорить, поводы для улыбок можно черпать ладошками.

В эти вечера, когда не хочется и носа на улицу высовывать (впрочем, причина немного подлукавлена), хочется делать, читать, учить, думать, писать — глаза разбегаются в нетерпении, ловлю себя и приучаю к постепенности, потому что там, где всё, там ничего. Когда вдохновение немножко устает, вспоминаю наши последние встречи: как греемся объятиями под моей шубой на заднем сидении, играем в игру "давай по очереди называть, что любим", щелкаем задиристо друг друга по носу и делаем все другие милые глупости. Мне нравится, что сейчас нет места пафосным и лишним словам, вроде "люблю тебя", которые вкусы лишь вначале, а затем зачастую произносятся как обязанность, когда, не выполнив план признаний за день, чувствуешь себя немного стыдливо, как будто сами чувства без слов словно золотое кольцо без пробы — фальшивка.

Спрашивает: "И сколько ты продолжала просто по инерции?". Задумаюсь, потом отвечаю: "Полгода, может даже больше". Открывает широко глаза и искренне спрашивает: "Если тебе уже было некомфортно, зачем ты продолжала?". Это как шоковая терапия; хочется сжать зубы и заплакать, но ведь прав, жалеть не о чем, но по сути это было время, потраченное зря. Так случается иногда, что просыпаешься утром и понимаешь, что какой бы ни был рядом с тобой хороший человек, дороги все-равно уведут в разные стороны, не нужно вместе, это не твой путь, не твой человек. Тормоз уже сработал, но вагоны еще долго будут колыхаться в судорогах видимого движения вперед. Зачем подводить все под красивые картинки, придумывать объяснения, приводить фразы якобы умных людей, выдумывать теории, уговаривать себя почувствовать? Зачем эти красивые слова "вторая половинка", "нужны жертвы", "надо мириться"? А потом однажды едешь с этим человеком в автобусе, бок о бок, может быть, даже по привычке рука в руке, на улице туман и осенняя непогода, и понимаешь, что ничего не чувствуешь, что именно сейчас надо выскочить на полном ходу и никогда больше не видеться, потому что внутри гулкая пустота, потому что нет ничего хуже, чем ломать себя. Но продолжаешь выдумывать, потому что якобы одному страшно и плохо, а вдвоем лучше. А потом отчаянное "я тебя люблю", когда уже больше нечего сказать и секс в роли пластыры от ранений ссор, ранящих как кинжалы. Что мешало избежать всего этого и тем самым утром уйти? Отвечаю: "Наверное, так было лучше", — и слышу, как мои собственные слова стыдливо осыпаются и падают к ногам.